Люди, Доктор. Их так много. Кто они, Доктор? Что им от меня нужно? Где они, Доктор, когда мне от них нужно? Внимание и понимание. Где они бываютЪ в этот момент, Доктор?

Где они, Доктор?

Сейчас они все здесь, Доктор. Вокруг. Потому что им плохо, Доктор. Им всем плохо. Они сотворили себе катастрофу. Их всех лихорадит. Даже тех, кого не коснулась сотворённая катастрофа, их всё равно лихорадит. У них, Доктор, ДЕ-ПРЕС-СИ-Я. У них, Доктор, проблемы. Поэтому сейчас они все здесь, Доктор. Вокруг.

Кто они, Доктор?

Люди. Они мои друзья, Доктор. Все. Они мои друзья.

Что им от меня нужно, Доктор?

Внимание и понимание. А может и нет, Доктор. Кто их знает.

Они не верят себе, Доктор. Они не верят другим. Они не верят мне. Мне не жалко, Доктор. Я знаю, что они - исключительные. Все они. Они же - мои друзья, Доктор. Разве могут быть мои друзья - ничтожествами? Нет, Доктор. Они все - исключительные. Они все. И каждый по отдельности.

Они не верят себе, Доктор. Они не верят мне. Но иногда. Когда я верю в них. Они вдруг чувствуют, что могут поверить мне. А я верю в них, Доктор. Они же - мои друзья. И они - исключительные. Все. И каждый по отдельности.

Где они, Доктор, когда нужны мне?

Они все далеко, Доктор. Они все далеко. И рядом. Они все в себе. И во мне. Да, Доктор, они - во мне. Все. Они же - мои друзья. И они - исключительные. Все. И каждый по отдельности.

Сейчас они нужны мне, Доктор. Они же - мои друзья. И они - исключительные. Все. И каждый по отдельности.

Но вы мне не поверите, Доктор. Никто из людей никогда не верил мне. А в последнее время мне кажется, что больше всех не верю себе я.

ps: Извините меня, Доктор, за тавтологическое мышление. Я больна, Доктор, вы же знаете.

Люююди в опасности...
Поток сносит всё...
Всё сносит поток...
В опасности люююди...

Кто вы, люююди?
Что вам, люююди?

Люююди, а я?
Кто я - не лююююди?
Что, я - не люююди?
Люююди, а я?

Что вам, люююди?
Кто вы, люююди?

Люююди...

ps:
- Доктор, я умру?
- Ты будешь мучаться вечно!

И только кошка гуляет сама по себе
И лишь по весне с котом.

Кажется, всё заиграно и переиграно. И очень неприятно. Когда запрограммированные реакции других людей становятся реальными.
И не поймёшь, чья это игра. То ли это я играю, задавая ситуации и просчитывая на них реакции. То ли это они играют, давая мне именно те реакции, которые я просчитала.
Хоть бы кто-нибудь сломал эту идиотскую систему. Хоть бы кто-нибудь сделал то, что не проиграно заранее в сценарии.
Хоть бы кто-нибудь что-нибудь сделал неожиданное.
Теперь я знаю, что такое игра. Но я так и не понимаю кайфа игроков. В чём кайф, когда ты получаешь то, на что заранее рассчитывал?
Хоть бы кто-нибудь сломал эту идиотскую систему.
Хоть бы кто-нибудь сделал что-нибудь ИСКРЕННЕЕ!

Доктор, вы даже не представляете, насколько я больна.
Мне никто не нужен, Доктор. Ни боги, ни люди.

Сейчас мне хорошо, Доктор. А им - вряд ли.

Будет день, когда все вернутся в себя. Вынырнут из дерьма, и вернутся в себя. Вернутся, осмотрятся, увидят пустоту и заплачут. Сколько времени мы тратим на то, чтобы копошиться в дерьме, Доктор! Сколько времени! А ведь можно лишь на секунду выплыть из дерьма, и сделать маленькую табуреточку. Самостоятельно, Доктор. Самостоятельно сделать маленькую табуреточку. И уже не будет той пустоты, когда возвращаешься в себя. Уже будет, куда присесть. Уже будет, где поразмыслить. Всего лишь маленькую табуреточку. Не из каждого может получиться плотник. Но каждый может приобщиться к Нему.

Сейчас мне хорошо, Доктор. А им - вряд ли.

Но вы мне не поверите, Доктор. Никто из людей никогда не верил мне.

Он не мог не предавать, Доктор. Он просто не мог не предавать. Это было его проклятием. Проклятием, которое ему так и не удалось победить.

Он предавал.

Но и смириться с тем, что он не может не предавать, он не мог. И тогда он придумал ещё одну игру. Он вообще любил придумывать игры. Вот он и придумал очередную игру.

Раз не можешь смириться с тем, что ты не способен не предавать, заставь окружающих людей предать тебя. Не всегда у него получалось это сделать, Доктор. Попадались люди.

Но чаще всего у него получалось. И тогда он, внутренне радостный оттого, что это всё-таки не он предал, а его, рыдал на плечах оставшихся вокруг него людей.

- Вы все меня предадите, - восклицал он. Все! Они все предали меня. И вы предадите меня!

Люди, собравшиеся вокруг него послушно кивали. Его любили все. И все ему послушно кивали.

Но всё же попадались люди. Попадались люди, которые не кивали.

- И вы предадите меня! - надрывно стонал он. - Чем вы лучше других? Все вы предадите меня.

Он не видел (или делал вид, что не видел) ту спасительную для него мысль, червяком выедавшую его изнутри: "Если вы не предадите меня, я сделаю так, чтобы вы предали меня. Я предам вас. И вы просто уйдёте, предав меня в ответ". Нет, Доктор, он не видел той мысли. Это было одним из правил игры. Верить в то, что все тебя предают, - это было одним из правил игры. Его игры.

Его любили все. И все подыгрывали ему. Все предавали его. Ему было уютно и удобно. Пока не появлялись люди.

Его любили все. Я не любила его, Доктор. Это была не любовь. Это было выше.

Он предавал меня. Он предавал меня, я обижалась. Он снова предавал меня, я снова обижалась.

- Предай меня! - требовал он.

Я лишь качала головой и обижалась.

Я устала обижаться, Доктор. Во мне почти не осталось обиды. Она вся истратилась.

- Я не могу предать тебя.

Я всё могу сделать для него. Но только не это.

Я любую роль могу сыграть для него. Но только не эту.

Мне уже почти не больно, Доктор. Это же не любовь. Это выше.

Он всегда был рядом. Даже когда его не было рядом. Он всегда был рядом.

О, Доктор, как же я его ненавидела! За то, что он всегда был рядом.

Я его ненавидела. Он молчал.

Он молчал. Я его ненавидела.

Он молчал. Казалось бы - раз он молчал, то и нет его вовсе. Раз и нет его вовсе, то и ненавидеть некого.

Нет, Доктор! Он молчал. Я его ненавидела.

Он смотрел на меня. Он смотрел мимо меня. Он смотрел вокруг меня.

Он молчал. Я его ненавидела.

Я говорила мерзости. Люди мне не верили. Я сгорала изнутри от ненависти. Люди этого не видели.

Почему же я перестала его ненавидеть, Доктор?

Просто перестала. В один момент. В тот самый момент, когда в очередной раз вынырнув из объятий Диониса, погрузилась в его объятия.

В тот момент, когда тот, которого любят все, предал меня во второй раз.

Именно тогда я поняла, Доктор. Поняла их обоих - его и Психею. И ещё кое-что поняла, Доктор. Они никогда не поймут друг друга. У них обоих обожжённые души.

Моя душа не обожжена, Доктор. Она просто тлеет тихим, медленным угольком. Таким вязким и затуманенным, как на том самом берегу, где я впервые встретила того, которого все любят. В тот самый момент, когда он мне впервые приснился.

Но он, тот, которого я так долго ненавидела, и так внезапно перестала ненавидеть. Он лишь однажды ворвался в мой сон. Всего раз. Он ворвался лишь для того, чтобы вытащить меня оттуда. Чтобы вернуть меня в жизнь.

Они все тогда пришли в мой сон. И тот, которого все любят. И та, чьё крыло всё никак не заживёт. И ещё множество. Я видела их, Доктор. Они бродили вокруг. Они что-то говорили. Но я всё оставалась там, в тягучем, затуманенном сне.

А потом пришёл он. Тот, которого я так долго ненавидела, и так внезапно перестала ненавидеть. Он пришёл и сказал:
- Ты должна вернуться.

- Я никому ничего не должна, - воскликнула я.

- Нет, - спокойно возразил он. - Ты мне должна.

- А тебе тем более! - возмутилась я. - Ты молчал. А я тебя ненавидела.

- Вот именно поэтому ты мне должна. Ты должна мне объяснить, почему ты меня ненавидела. Тебе придётся это сделать. Нельзя ненавидеть человека без объяснений.

И я очнулась, Доктор.

Я до сих пор удивляюсь, Доктор. Ведь он всегда молчал. Я так его ненавидела. Но он всё же пришёл ко мне и вытащил меня. Он удивительный, Доктор.

Он продолжает молчать, Доктор. Но я уже не ненавижу его.

Но вы мне не поверите, Доктор. Никто из людей никогда не верил мне.

Он привёл меня к ней. Он не спрашивал меня, Доктор. Он просто привёл меня к ней.

Она явилась бабочкой ко мне. Я расскажу вам про неё, Доктор.

Она явилась бабочкой ко мне. Мотыльком с обожжённым крылом. Она смеялась. Она хохотала. Она выплёскивала свою боль смехом. Именно тогда в ней возникло желание помогать другим.

Да, Доктор, она не могла помочь себе. И она начала помогать другим. Весьма сомнительное занятие - помогать другим. Но она помогала.

- Ты не права, - убеждала она меня.

- Я знаю, - отвечала я ей.

- Тебе нравится быть неправой? - возмущалась она.

- Все люди не правы, - говорила я. - Ты тоже не права.

Она смутилась, повела обожжённым крылом и с обидой сказала:
- Я стараюсь научить людей правде.

- Научи себя, - ответила я. Жестоко ответила. Но я знала - она не поверит мне. Как и все люди, она не поверила мне.

Она мне не нравилась, Доктор. Я её жалела. Жалость была единственным чувством, на которое я была тогда способна. Тогда, когда тот, которого любят все, предал меня в первый раз.

Но всё же он привёл меня к ней. И она зацепила меня своим обожжённым крылом. Она зацепила меня. И я перестала её жалеть. Я перестала себя жалеть. В тот момент, когда тот, которого любят все, предал меня во второй раз.

Именно тогда я поняла, Доктор. Я просто поняла.

Вы не поверите, Доктор. Но в один прекрасный момент она поверила мне. Никто из людей никогда не верил мне. А она поверила. Всего один раз.

Она явилась бабочкой ко мне. Мотыльком с обожжённым крылом. Тогда, когда она явилась мне впервые, я думала, что её крыло никогда не заживёт.

Теперь, Доктор, я знаю - её крыло обязательно заживёт. Но вы мне не поверите, Доктор. Никто из людей никогда не верил мне.

Да. Это снова я. Суматоха самоопределения, захватившая меня на эти два года и не желавшая отпускать, наконец-то начала иссякать. Я возвратилась. Я возвратилась к вам, Доктор. Возвратилась, чтобы рассказать.
И я буду рассказывать. У вас нет выбора, Доктор. Вам придётся меня выслушать.

Он вернулся. Тот, которого любят все. В принципе, никуда он и не исчезал. Он всегда был рядом. Я просто не хотела его замечать.

Мне нужно было определиться с самой собой. Со своими видениями. Ох, Доктор, вы даже не представляете, что я видела! И очень надеюсь, что никогда вы не увидите того, что видела я. Я просто буду вам рассказывать. Иногда. Вы всё равно не поверите мне. Это нормально. Если люди начнут мне верить, я лишусь себя.

Но это всё позже.

А сейчас о нём. О том, которого любят все. Да, он вернулся. И он предал меня. Предал. И не раз. Мне не больно, Доктор. Я благодарна ему за то, что он вернулся. Он дарил мне такие мгновения, за которые можно простить любое предательство. Любую слабость. К тому же, я же знала о том, что он предаст меня. Просто проблема в том, Доктор, что в последнее время я начинаю заболевать человечностью. Я просто перестаю верить самой себе. Это очень неприятно. Я постарела.

Вот снова.

Хотела рассказать о нём, и снова переключилась на себя. Суматоха самоопределения не желает сдавать свои позиции.

Он приходил ко мне. Он просил меня. Он нашёл в себе смелость просить меня. Просить меня о том, чего я никогда не смогу сделать.

- Предай меня! - восклицал он, свесив ноги с Облака. - Только ты можешь предать меня! Сделай это для меня.

Но я лишь грустно смотрела на него:

- Я не могу этого сделать.

Я всё могу сделать для него. Но только не это.

Я любую роль могу сыграть для него. Но только не эту.

И тогда он предал меня в первый раз...

Мне не больно, Доктор. Это же не любовь. Это выше.

Раскаленный песок, обжигающий ступни, голубое море, слепящее отблесками, палящее солнце, погружающее в вязкую дремоту, - всё это, такое вечное и неизменное, накрывает маревом воспоминаний. Несколько тысяч лет назад также бродила девушка по берегу такого же моря, под лучами того же солнца, и песок также обжигал ей ступни... Бродила она - разгоряченная, с затуманенным от жары сознанием, и мечтала. Опасное это дело для девушки - мечтать.

Вот так я и бродила, мечтая о том, чтоб погрузиться в еще более разгоряченные объятия.

А он появился внезапно, из ниоткуда. Они всегда так появляются. Он возник из раскаленного воздуха и разгоряченного воображения. Воздух красиво струился под взмахами крыльев на его сандалиях. Он принес мне послание... Он же - посланник. Послание от того самого самовлюбленного красавца-сноба, который так горячо верил, что любит меня, который сделал для меня очень много, но так и не смог добиться взаимности. Хотя только сейчас понимаю, что все-таки добился - да, я его любила, но покоряться тому, кто любит всех и всегда, - нет уж, слишком много муз у него... А я ведь была всего лишь молодой девушкой, любящей мечтать...

Но речь не о нем. Речь о том дне, когда появился на моем пути тот, которого любили все. Он стоял передо мной и, прищурившись, разглядывал самым наглым образом. Он был великолепен в своей беспардонной наглости! Я же, от жары не полностью осознавая реальность происходящего (а в принципе кто сказал, что все это было реально?), глядела на него как на продолжение своей мечты.

Он не ожидал. Но когда наши губы слились в поцелуе, страсть вытеснила всякое изумление.

Время исчезло. Исчезло всякое физическое ощущение. Осталась лишь жаркая тишина. Вязкая, захватившая, томительно-мучительная, томительно-прелестная. Не было ни его, ни меня. Было нечто единое, целое, гармоничное. И сильное желание остаться в этом жарком бреду. Это единственное ощущение, пронизывающее всё вокруг.
Половинки сошлись, без зазубрин, без сколов.
Это был всего лишь поцелуй. Это было так недолго. И это даже не было любовью. Но это было нечто, более высокое, чем любовь. Гармония, единение... нет такого слова...

Такого больше никогда не было...

Хотя я всё еще ищу его. И ощущение, что он где-то рядом, постоянно меня преследует...

У Диониса был свой культ... У Аполлона был свой культ... У каждой мало-мальски доступной... пардон - важной богини был свой культ...

И что? Вы думаете, у Гермеса не было своих праздников?... Как бы не так! Тьма-тьмущая...

Вот например. В Спарте в день, посвященный Гермесу, особо одаренным юношам, отличившимся в жульничестве... пардон - в уме и сообразительности, надевали на ноги крылатые сандалии и сталкивали со скалы. Была такая примета: если юноша воспарит над скалой, на Спарту нахлынут колоссальные перемены. Но обычно юноши взлетали не вверх, а вниз... Воспарил лишь однажды один неопытный, но очень одаренный юнец. Ох, какие перемены нахлынули на Спарту!

Я не ученая (да и вообще с образованием у меня проблемы - у нас в Греции, знаете ли, и земля долгое время была плоской...), поэтому опишу лишь в общих чертах...

Случится не раньше, чем лет через 200-300. Человечество доберется до ооочень высокой ступени развития - всеобщая глобализация, космополитизм, бешеный технический и информационный прогресс и пр. и пр. Ученые перестанут соперничать и наконец-то пойдут плечом к плечу к Светлому Будущему. Всё будет хорошо, оптимистично, красиво.

И тут... Эти самые ученые вдруг обнаружат Тайное Послание Бога (или - для тех, у кого Бога нет - инструкцию по применению нашей Вселенной (состав, принцип работы, общие характеристики и пр.) - такая обязательно есть, уж поверьте...). Наука-то дааалеко зашла. И там же в этом Послании-инструкции будет указан срок годности Вселенной (вечными в этом мире могут быть только идеи). Вот так человечество и узнает о дате Конца Света. Ну пара сотен лет еще останется - поэтому человечество начнет старательно готовиться к Концу. А что делать-то? Конец Света - это ж конец всего, тут уж никуда не денешься... И люди, поразмыслив пару десятков лет и расставив приоритеты, вполне справедливо решат, что раз уж Конец нельзя отсрочить, нужно к нему основательно подготовиться (тем более опыт всяких локальных сект уже был). Соответственно, начинают воспитывать целое поколение, воспринимающее Конец Света как подарок. Но и это не все. Люди, справедливо рассудив, что раз уж придется погибать, пустятся во все тяжкие (и это уже было - в разных кино про безнадежно больных...) - начнут старательно удовлетворять все свои потребности, и главное - все свои самые дикие мечты - короче, жить по полной. Нет, хаоса не будет - человечество-то уже на высокой ступени духовного развития. Просто то, что раньше воплощалось поколениями, теперь будет исполняться за пару десятков лет. Правильно, чтобы всё успеть...

И вот наступит тот самый день (с печатями, с конями, ну или для атеистов - с др. спецэффектами). И тут - бац! И ничего не происходит! Вселенная существует... Солнышко греет... Все живы... И сидят в ожидании... День, два, год, десять лет...

А что дальше-то? А ничего... Вот он - Конец Света... Ничего не осталось - всё исполнилось... Всё, кроме Конца... А к чему тогда стремится-то?... Для чего тогда жить-то?... Ты всё уже имел, у тебя больше нет желания, мечтаний и пр. А поколение-то выросло в ожидании Конца...

Вселенная существует... Солнышко греет... А им, выросшим в ожидании, жить больше незачем...

Экзистенциализм, знаете ли, жёстче всяких там бледных коней, печатей и меторитов...

Всё уже было...
Ничего нового в этом мире нет...

да будет он! будет...
обязательно будет...
только нескоро...

Его любили все.
Он не был простым человеком. Но и бог из него не получался. Он был так, посередине: ни туда, ни сюда... Жестоко. Попробуйте так пожить - узнаете...

Его любили все.
Для него не существовало авторитетов. Он подчинялся старшему лишь настолько,
насколько это было необходимо ему самому. Люди, боги - все они были слишком похожи друг на друга.

Его любили все.
А он не мог найти кого-либо, кто не вызывал бы у него скуки. Жил-то он уже давно, и
видел он многое. И всё было настолько статично, что он просто перестал ценить личности (боги, люди - какая разница, все вели себя предсказуемо).

Его любили все.
Всё становилось настолько невыносимым, что он все больше и больше погружался в спасительный амброзийный туман. Целыми днями он просиживал где-нибудь на облаке, вдали от людей, вдали от богов. Но...

Его любили все.
И однажды он понял. Он научился. Раз нельзя было ценить личности, он стал ценить
ситуации. Это был поистине гениальный выход. Люди, боги - больше не вызывали у него ни скуки... ни интереса... Они больше не имели для него ценности, он не запоминал их, они все были одинаковыми. Он ценил лишь ситуации, в которых все они участвовали. Но...

Его любили все.
Вот только... Он и сам не заметил, как поймал сам себя. Этот самый гениальный выход оказался гениальной ловушкой. Охотясь за ситуациями, создавая их, управляя ими, или просто следуя за волной, он упускал один существенный момент...

Его любили все.
А он играл. Презрительно пропуская мимо наскучившие ему отношения. А ведь "главное в нашей жизни - люди... и те поступки, которые они совершают..." И в водовороте событий, ситуаций, он терял то главное: какое-нибудь простое слово, сказанное от сердца, какую-нибудь мелочь, какую-нибудь трогательную, но искреннюю банальность...

Его любили все.
И когда он начал понимать, что стенки ловушки все плотней и плотней сжимают его, он нашел себе другую игру: он начал провоцировать людей. Люди слабы - и он стремился всеми силами доказать это. Заметив какую-нибудь трогательную, искреннюю мелочь, он тут же обрушивал на этого человека такую ситуацию, которой тот (наивный и доверчивый, верящий тому, которого любят все) не мог ожидать - это были жесткие подножки... Нет, не со зла. Он просто боялся. Боялся признать, что существуют личности, способные на что-то, чего он сам просчитать не мог... Поэтому он старался всеми силами доказать, что все они (и боги, и люди) - слабы. Но...

Его любили все.
А он старался не замечать, что все его игры - проявление его собственной cлабости...
***
Вы его не видели? Он был тут пару дней назад. В тот самый день, когда голубое-голубое небо, невыносимо голубое, было слегка потрёпано облаками - огромными, белыми. Он любит такие облака. Они прохладные, пушистые и на них очень удобно сидеть, свесив ножки вниз.

Что он здесь делал?
В гости залетал. Исследовал местность, в поисках новых ситуаций. Ведь всё его существование - сплошная ролевая игра, в которой сценарий пишет он сам. И играть он будет очень долго, с его-то воображением.
И я с ним когда-то играла. Да и сейчас иногда подыгрываю в какой-нибудь небольшой роли.
Вы что, и правда его не видели?
Он ведь перепрыгивал с облака на облако - и его крылатые сандалии блестели на солнышке, оставляя серебристый след на ярко-голубом небе...
А может, вы просто редко смотрите вверх?
Возможно, в вашем сценарии всё, что выше земли не играет никаких ролей...

А стоило бы иногда посматривать. Отвлекаться от своих сценариев... и хоть иногда интересоваться чужими... А вдруг ваша игра пересечется с чьей-либо еще? вместе-то играть веселей, чем самому...
***
А у меня тут на столе лежит пёрышко. Серебристое такое. Подарок на память. И подарок на прощание.
А ведь когда-то...

Его любили все.

*обрядовая песнь илионцев*

-А что с тобой?
-Отравлен я...
фруктовым ядом, ядом, ядом...
-Вот это да!
И кто ж тебя -
фруктовым ядом, ядом, ядом?
-Да всё она!
-Она?!
-Она - фруктовым ядом, ядом, ядом...
-Ууу... Подколодная змея!
Ну надо ж так - фруктовым ядом!
Ну а зачем?
-Из-за любви!
-Из-за любви - фруктовым ядом?!
-Да. Всё моё - всё для неё...
Пусть даже так - с фруктовым ядом!
-Так кто кого?
Она - тебя?
Иль всё же ты - фруктовым ядом?
-Неважно...
Нет её, меня...
Есть мы!
Отравленные ядом...

-И что ж такое этот яд?
И как спасти тебя от этого проклятья?
-Неизлечим. Смертелен яд.
Нет от любви противоядья.

Было и так.
Айва (Cydonia) - дерево обреченной любви. Айва - жёсткая, вяжущая, но манящая восхитительным ароматом. Любовь-мучение. Любовь-смерть. Листья: мягкие пушистые с одной стороны, и жестоко-холодные - с другой.
Неудивительно. Фруктовый яд. Спасение от обречённой любви.

Было.
Обычный душный денёк. Раскаленный песок приятно обжигает ступни. Запах моря пронизывает до последней клеточки. Посейдон дремлет, сморенный полуденным маревом, и лишь морское покрывало слегка вздымается в такт его спокойному дыханию.
***
И тут появился он. Ему нужна была я.
Но он был богом. Звали его Аполлон. Он не привык, чтобы ему отказывали. Он наградил меня даром предвидения.
Но я была слаба. Я не умела решать. Я не смогла решиться.
И тогда он одарил меня бесценными знаниями. И неспособностью применять эти знания. И неспособностью вызывать доверие у других людей.
Наверное, он все-таки любил меня. Нелюбимых не заставляют мучиться...

Приам говорил мне:
- Деточка, тебя погубит мужчина... Пусть даже он будет богом...

он был прав

/к сожалению, всю музыкальность при переводе так и не удалось сохранить/

часть к части в поисках целого
атом к атому
молекула к молекуле

готово!
вот оно!
чистое, свежее
чуть дымится
вуальное, нежное

пролетает
проходит
пробегает
уносится
время

Надоело!

вдруг
вдруг
вдруг

вуаль разлетелась осколками
нету больше ни нежности дымки
нет иллюзий, сочувствия, помощи...
а любовь?
и любовь - на картинке...

Что ж осталось?
Осталось?
Осталось...

лишь полоска металла желтого...
жжёт...
жжёт...
жжёт...
клеймом расплавленным
заставляя стонать от боли
проклиная то время сладкое
что случилось когда-то...

Давно ли?

И всё?
Всё так просто?
Просто?
Не просто...

вдруг захочешь собрать обратно
атом к атому
осколок к осколку
и заставить сиять парадно

Ну и что?
И что же?
Ну что же...

снова часть плюс часть
плюс осколочек
только вовсе это не целое
это просто мозаика склеенная
нету нежного, легкого, белого
просто то, что давно уж утеряно...
просто то, что давно уж не белое...
а лишь грешно-тяжелое бледное...
просто нежность, любовь и доверие...
это всё никогда не вернется...

Никогда?
Никогда!
Не вернется!

(исполняется впервые)

Аа.. Ауууаа... Уууаауу...
А он любил меня...
Любил!
И из любви
меня убил...
Аа..

в этом мире нет любви.
Здесь ей нет места...
Мир денег и товаров.
Мир вещей. Любовь здесь - тоже вещь, как и всё остальное.
А вещи покупаются и продаются...

Отрежьте мне грамм триста большой и чистой любви. Ой, и еще вот этой грамм триста - той, которая вечная и страстная...